"Можно попросить Нину?"


18.10.2019


Кир Булычев


  - Можно попросить Нину? - сказал я.
  - Это я, Нина.
  - Да? Почему у тебя такой странный голос?
  - Странный голос?
  - Не твой. Тонкий. Ты огорчена чем-нибудь?
  - Не знаю.
  - Может быть, мне не стоило звонить?
  - А кто говорит?
  - С каких пор ты перестала меня узнавать?
  - Кого узнавать?
  Голос был моложе Нины лет на двадцать…
  - Ну ладно, - сказал я. - Послушай, я звоню тебе почти по делу.
  - Наверное, вы все–таки ошиблись номером, - настаивала Нина. - Я вас не знаю.
  - Это я, Вадим, Вадик, Вадим Николаевич! Что с тобой?
  - Ну вот! - Нина вздохнула, будто ей жаль было прекращать разговор. - Я не знаю никакого Вадика и Вадима Николаевича.
  - Простите, - извинился я и повесил трубку.
  Я не сразу набрал номер снова. Конечно, я просто не туда попал. Мои пальцы не хотели звонить Нине. И набрали не тот номер. А почему они не хотели?
  Я отыскал на столе пачку кубинских сигарет. Крепких, как сигары. Их, наверное, делают из обрезков сигар… Я позвонил Нине.
  - Нина? - спросил я.
  - Нет, Вадим Николаевич, - ответила Нина. - Вы опять ошиблись. Вы какой номер набираете?
  - 149-40-89.
  - А у меня Арбат - один - тридцать два - пять три.
  - Конечно, - сказал я. - Арбат - это четыре?
  - Арбат - это Г.
  - Ничего общего, - пробормотал я. - Извините, Нина.
  - Постараюсь к вам больше не попадать, - пообещал я. - Где-то заклинило. Вот и попадаю к вам. Очень плохо телефон работает.
  - Да, - согласилась Нина.
  Я повесил трубку.
  Надо подождать. Или набрать сотню. Время. Что-то замкнется в перепутавшихся линиях на станции. И я дозвонюсь. «Двадцать два часа ровно», - ответила женщина по телефону 100… Я позвонил Нине.
  - Я вас слушаю, - отозвалась Нина молодым голосом. - Это опять вы, Вадим Николаевич?
  - Да, - сказал я. - Видно, наши телефоны соединились намертво. Вы только не сердитесь, не думайте, что я шучу. Я очень тщательно набирал номер, который мне нужен.
  - Конечно, конечно, - быстро согласилась Нина. - Я ни на минутку не подумала. А вы очень спешите, Вадим Николаевич?
  - Нет, - ответил я.
  - У вас важное дело к Нине?
  - Нет, я просто хотел узнать, дома ли она.
  - Соскучились?
  - Как вам сказать…
  - Я понимаю, ревнуете, - предположила Нина.
  - Вы смешной человек, - произнес я. - Сколько вам лет, Нина?
  - Тринадцать. А вам?
  - Больше сорока. Между нами толстенная стена из кирпичей.
  - И каждый кирпич - это месяц, правда?
  - Даже один день может быть кирпичом.
  - Да, - вздохнула Нина, - тогда это очень толстая стена. А о чем вы думаете сейчас?
  - Трудно ответить. В данную минуту ни о чем. Я же разговариваю с вами.
  - А если бы вам было тринадцать лет или даже пятнадцать, мы могли бы познакомиться, - сказала Нина. - Это было бы очень смешно. Я бы сказала: приезжайте завтра вечером к памятнику Пушкину. Я вас буду ждать в семь часов ровно. И мы бы друг друга не узнали. Вы где встречаетесь с Ниной?
  - Как когда.
  - И у Пушкина?
  - Не совсем. Мы как–то встречались у «России».
  - Где?
  - У кинотеатра «Россия».
  - Не знаю.
  - Ну, на Пушкинской.
  - Все равно почему–то не знаю. Вы, наверное, шутите. Я хорошо знаю Пушкинскую площадь…
  - Вы одна дома? - спросил я
  - Да. Мама в вечернюю смену. Она медсестра в госпитале. Она на ночь останется. Она могла бы прийти и сегодня, но забыла дома пропуск.
  - Ага, - согласился я. - Ладно, ложись спать, девочка. Завтра в школу.
  - Вы со мной заговорили как с ребенком.
  - Нет, что ты, я говорю с тобой как со взрослой.
  - Спасибо. Только сами, если хотите, ложитесь спать с семи часов. До свидания. И больше не звоните своей Нине. А то опять ко мне попадете. И разбудите меня, маленькую девочку.
  Я повесил трубку. Потом включил телевизор и узнал о том, что луноход прошел за смену 337 метров. Луноход занимался делом, а я бездельничал. В последний раз я решил позвонить Нине уже часов в одиннадцать, целый час занимал себя пустяками и решил, что, если опять попаду на девочку, повешу трубку сразу.
  - Я так и знала, что вы еще раз позвоните, - сказала Нина, подойдя к телефону. - Только не вешайте трубку. Мне, честное слово, очень скучно. И читать нечего. И спать еще рано.
  - Ладно, - согласился я. - Давайте разговаривать. А почему вы так поздно не спите?
  - Сейчас только восемь, - сказала Нина.
  Нина засмеялась. Смех у нее был хороший, мягкий.
  - Вам так хочется от меня отделаться, что просто ужас, - объяснила она. - Сейчас октябрь, и поэтому стемнело. И вам кажется, что уже ночь.
  - Теперь ваша очередь шутить? - спросил я.
  - Нет, я не шучу. У вас не только часы врут, но и календарь врет.
  - А вы сейчас мне скажете, что у вас вовсе не октябрь, а февраль.
  - Нет, декабрь, - ответил я. И почему-то, будто сам себе не поверил, посмотрел на газету, лежавшую рядом, на диване. «Двадцать третье декабря» - было написано под заголовком.
  Мы помолчали немного, я надеялся, что она сейчас скажет «до свидания». Но она вдруг спросила:
  - А вы ужинали?
  - Не помню, - сказал я искренне.
  - Значит, не голодный.
  - Нет, не голодный.
  - А я голодная.
  - Нечего! - подтвердила Нина. - Хоть шаром покати. Смешно, да?..
  - Хотите, я пошурую в холодильнике, посмотрю, что там есть?
  - У вас есть холодильник?
  - Старый, - ответил я. - «Север». Знаете такой?
  - Нет, - призналась Нина. - А если найдете, что потом?
  - Потом? Я схвачу такси и подвезу вам. А вы спуститесь к подъезду и возьмете.
  - А вы далеко живете? Я - на Сивцевом Вражке. Дом 15/25.
  - А я на Мосфильмовской. У Ленинских гор. За университетом.
  - Опять не знаю. Только это не важно. Вы хорошо придумали, и спасибо вам за это. А что у вас есть в холодильнике? Я просто так спрашиваю, не думайте.
  - Если бы я помнил, - пробормотал я. - Сейчас перенесу телефон на кухню, и мы с вами посмотрим…
  - А вы можете телефон носить с собой? Никогда не слышала о таком.
  - Конечно, могу. А ваш телефон где стоит?
  - В коридоре. Он висит на стенке. И что у вас в холодильнике?
  - Значит, так… что тут, в пакете? Это яйца, неинтересно.
  - Яйца?
  - Ага. Куриные. Вот, хотите, принесу курицу? Нет, она французская, мороженая. Пока вы ее сварите, совсем проголодаетесь. И мама придет с работы. Лучше мы возьмем колбасы. Или нет, нашел марокканские сардины, шестьдесят копеек банка. И к ним есть полбанки майонеза. Вы слышите?
  - Да, - ответила Нина совсем тихо. - Зачем вы так шутите? Я сначала хотела засмеяться, а потом мне стало грустно.
  - Это еще почему? В самом деле так проголодались?
  - Нет, вы же знаете.
  - Что я знаю?
  - Знаете, - настаивала Нина. Потом помолчала и добавила: - Ну и пусть!  Скажите, а у вас есть красная икра?
  - Нет, - признался я. - Зато есть филе палтуса.
  - Не надо, хватит, - сказала Нина твердо. - Давайте отвлечемся. Я же все поняла.
  - Что поняла?
  - Что вы тоже голодный. А что у вас из окна видно?
  - Из окна? Дома, копировальная фабрика. Как раз сейчас, полдвенадцатого, смена кончается. И много девушек выходит из проходной. И еще виден «Мосфильм». И пожарная команда. И железная дорога. Вот по ней сейчас идет электричка.
  - И вы все видите?
  - Электричка, правда, далеко идет. Видна только цепочка огоньков, окон!
  - Вот вы и врете!
  - Нельзя так со старшими разговаривать, - отозвался я. - Я не могу врать. Я могу ошибаться. Так в чем же я ошибся?
  - Вы ошиблись в том, что видите электричку. Ее нельзя увидеть.
  - Что же она, невидимая, что ли?
  - Нет, она видимая, только окна светиться не могут. Да вы вообще из окна не выглядывали.
  - Почему? Я стою перед самым окном.
  - А у вас в кухне свет горит?.. А почему вы тогда не на фронте?
  Вот тут я в первый раз заподозрил неладное.
  - На каком я должен быть фронте, Нина?
  - На самом обыкновенном. Где все. Где папа. На фронте с немцами. Я серьезно говорю, я не шучу. А то вы так странно разговариваете. Может быть, вы не врете о курице и яйцах?.. Вы почему не на фронте?
  - На каком я могу быть фронте? Какой может быть фронт в семьдесят втором году?!
  …И невероятная, забытая картинка возникла перед глазами - то, что было со мной, но много лет, тридцать или больше лет назад. Когда мне тоже было двенадцать лет. И в комнате стояла «буржуйка». И я сижу на диване, подобрав ноги. И горит свечка, или это была керосиновая лампа? И курица кажется нереальной, сказочной птицей, которую едят только в романах, хотя я тогда не думал о курице…
  - Вы почему замолчали? - спросила Нина...
  - Нина, - сказал я, - какой сейчас год?
  - Сорок второй, - ответила Нина.
  И я уже складывал в голове ломтики несообразностей в ее словах. Она не знает кинотеатра «Россия». И номер телефона у нее только из шести цифр. И затемнение…
  - Послушайте, - сказал я спокойно, - не вешайте трубку. Сегодня двадцать третье декабря 1972 года. Война кончилась двадцать семь лет назад. Вы это знаете?
  - Нет, - сказала Нина.
  - Теперь знайте. Сейчас двенадцатый час… Ну как вам объяснить?
  - Ладно, - сказала Нина покорно. - Я тоже знаю, что вы не привезете мне курицу. Мне надо было догадаться, что французских кур не бывает.
  - Почему?
  - Во Франции немцы.
  - Во Франции давным-давно нет никаких немцев. Только если туристы. Но немецкие туристы бывают и у нас.
  - Как так? Кто их пускает?
  - А почему не пускать?
  - Вы не вздумайте сказать, что фрицы нас победят! Вы, наверное, просто вредитель или шпион?
  - Нет, я работаю в СЭВе, в Совете Экономической Взаимопомощи. Занимаюсь венграми.
  - Вот и опять врете! В Венгрии фашисты.
  - Венгры давным-давно прогнали своих фашистов. Венгрия - социалистическая республика.
  - Ой, а я уж боялась, что вы и в самом деле вредитель. А вы все–таки все выдумываете. Нет, не возражайте. Вы лучше расскажите мне, как будет потом. Придумайте что хотите, только чтобы было хорошо. Пожалуйста. И извините меня, что я так с вами грубо разговаривала. Я просто не поняла.
  И я не стал больше спорить. Как объяснить это? Я опять представил себе, как сижу в этом самом сорок втором году, как мне хочется узнать, когда наши возьмут Берлин и повесят Гитлера. И еще узнать, где я потерял хлебную карточку за октябрь. И сказал:
  - Мы победим фашистов 9 мая 1945 года.
  - Не может быть! Очень долго ждать.
  - Слушай, Нина, и не перебивай. Я знаю лучше. И Берлин мы возьмем второго мая. Даже будет такая медаль - «За взятие Берлина». А Гитлер покончит с собой. Он примет яд. И даст его Еве Браун. А потом эсэсовцы вынесут его тело во двор имперской канцелярии, и обольют бензином, и сожгут.
  Я рассказывал это не Нине. Я рассказывал это себе. И я послушно повторял факты, если Нина не верила или не понимала сразу, возвращался, когда она просила пояснить что-нибудь, и чуть было не потерял вновь ее доверия, когда сказал, что Сталин умрет. Но я потом вернул ее веру, поведав о Юрии Гагарине и о новом Арбате. И даже насмешил Нину, рассказав о том, что женщины будут носить брюки–клеш и совсем короткие юбки. И даже вспомнил, когда наши перейдут границу с Пруссией. Я потерял чувство реальности. Девочка Нина и мальчишка Вадик сидели передо мной на диване и слушали. Только они были голодные как черти. И дела у Вадика обстояли даже хуже, чем у Нины: хлебную карточку он потерял, и до конца месяца им с матерью придется жить на одну карточку - рабочую карточку, потому что Вадик посеял свою где-то во дворе, и только через пятнадцать лет он вдруг вспомнит, как это было, и будет снова расстраиваться, потому что карточку можно было найти даже через неделю; она, конечно, свалилась в подвал, когда он бросил на решетку пальто, собираясь погонять в футбол…
  - Ты знаешь Петровку?
  - Знаю, - сказала Нина. - А ее не переименуют?
  - Нет. Так вот…
  Я рассказал, как войти во двор под арку и где в глубине двора есть подвал, закрытый решеткой. И если это октябрь сорок второго года, середина месяца, то в подвале, вернее всего, лежит хлебная карточка. Мы там, во дворе играли в футбол, и я эту карточку потерял.
  - Какой ужас! - сказала Нина. - Я бы этого не пережила. Надо сейчас же ее отыскать. Сделайте это.
  Она тоже вошла во вкус игры, и где–то реальность ушла, и уже ни она, ни я не понимали, в каком году мы находимся, - мы были вне времени, ближе к ее сорок второму году.
  - Я не могу найти карточку, - объяснил я. - Прошло много лет. Но если сможешь, зайди туда, подвал должен быть открыт. В крайнем случае скажешь, что карточку обронила ты.
  И в этот момент нас разъединили.
  Нины не было. Что-то затрещало в трубке, женский голос произнес:
  - Это 143-18-15? Вас вызывает Орджоникидзе.
  - Вы ошиблись номером, - ответил я.
  - Извините, - сказал женский голос равнодушно.
  И были короткие гудки.
  Я сразу же набрал снова Нинин номер. Мне нужно было извиниться. Нужно было посмеяться вместе с девочкой. Ведь получилась, в общем, чепуха…
  - Да, - сказал голос Нины. Другой Нины.
  - Это вы? - спросил я.
  - А, это ты, Вадим? Что, тебе не спится?
  - Извини, - сказал я. - Мне другая Нина нужна.
  - Что?
  Я повесил трубку и снова набрал номер.
  - Ты с ума сошел? - спросила Нина. - Ты пил
  - Извини, - сказал я и снова бросил трубку.
  …Самое интересное, что у этой странной истории был не менее странный конец. На следующий день утром я поехал к маме. И сказал, что разберу антресоли... Наконец я отыскал телефонную книгу за 1950 год…Четыре первые цифры известны. Г-1-32… И еще я знал, что телефон, если никто из нас не притворялся, если надо мной не подшутили, стоял в переулке Сивцев Вражек, в доме 15/25… Я нашел этот телефон. Двадцать лет назад он стоял в той же квартире, что и в сорок втором году. И записан был на Фролову К.Г. И я поехал на Сивцев Вражек.
  Новые жильцы в квартире не знали, куда уехали Фроловы. Да и жили ли они здесь? Но мне повезло в домоуправлении. Старенькая бухгалтерша помнила Фроловых, с ее помощью я узнал все, что требовалось, через адресный стол.
  Уже стемнело. По новому району среди одинаковых панельных башен гуляла поземка. В стандартном двухэтажном магазине продавали французских кур в покрытых инеем прозрачных пакетах. У меня появился соблазн купить курицу и принести ее, как обещал, хоть и с тридцатилетним опозданием. Но я хорошо сделал, что не купил ее. В квартире никого не было. И по тому, как гулко разносился звонок, мне показалось, что здесь люди не живут. Уехали.
  Я хотел было уйти, но потом, раз уж забрался так далеко, позвонил в дверь рядом.
  - Скажите, Фролова Нина Сергеевна - ваша соседка?
  Парень в майке, с дымящимся паяльником в руке, ответил равнодушно:
  - Они уехали.
  - Куда?
  - Месяц как уехали на Север. До весны не вернутся. И Нина Сергеевна, и муж ее.
  Я извинился, начал спускаться по лестнице. И думал, что в Москве, вполне вероятно, живет не одна Нина Сергеевна Фролова 1930 года рождения.
  И тут дверь сзади снова растворилась.
  - Погодите, - сказал тот же парень. - Мать что-то сказать хочет.
  Мать его тут же появилась в дверях, запахивая халат.
  - А вы кем ей будете?
  - Так просто. - ответил я. - Знакомый.
  - Не Вадим Николаевич?
  - Вадим Николаевич.
  - Ну вот, - обрадовалась женщина, - чуть было вас не упустила. Она бы мне никогда этого не простила. Нина так и сказала: не прощу…
  Женщина стояла в дверях, глядела на меня, словно ждала, что я сейчас открою какую–то тайну, расскажу ей о неудачной любви. Наверное, она и Нину пытала: кто он тебе? И Нина тоже сказала ей: «Просто знакомый».
  Женщина выдержала паузу, достала письмо из кармана халата.
  «Дорогой Вадим Николаевич!
  Я, конечно, знаю, что вы не придете. Да и как можно верить детским мечтам, которые и себе самой уже кажутся только мечтами. Но ведь хлебная карточка была в том самом подвале, о котором вы успели мне сказать…»


К списку новостей