Ночная беседа на Ближней даче


28.11.2017


"Был воскресный день. Мы с женой отправились отдохнуть в Театр оперетты. Все шло хорошо и весело. Начался последний акт. Вдруг кто-то торопливо зашептал мне на ухо:
  - Товарищ Шепилов, просьба срочно выйти – Вас вызывает Кремль.
  Из кабинета директора я позвонил по переданному мне телефону.
  - Товарищ Шепилов? Говорит Чернуха; товарищ Сталин просит Вас позвонить ему.
  - Товарищ Чернуха, я ведь в театре, да еще в таком легкомысленном. Тут нет кремлевского телефона; разрешите, я подъеду к Моссовету – тут недалеко, и оттуда позвоню.
  Чернуха:
  - Да не нужно этого. Я доложил товарищу Сталину, где Вы находитесь, и спросил, тревожить ли Вас. Он сказал – потревожить, и чтоб Вы ему позвонили. Звоните, он ждет у простого телефона. Вот номер…
  Я позвонил.
  В трубке сразу же отозвался очень знакомый, тихий, глухой голос:
  - Сталин.
  Я назвал себя и поздоровался.
  Сталин:
  - Говорят, Вы в театре? Что-нибудь интересное?
  Я:
  - Да, такая легкая музыкальная комедия.
  Сталин:
  - Потолковать бы нужно. Вы не могли бы сейчас ко мне приехать?
  Я:
  - Могу.
  Сталин:
  - А Вам не жалко бросать театр?
  Я:
  - Нет, не жалко.
  Сталин:
  - Ну, тогда приезжайте на «ближнюю». Чернуха Вам все организует.
  Через несколько минут я уже был в Кремле у В. Чернухи. Он отдал все необходимые распоряжения. И вот я уже мчался по Можайке. Очевидно, предупреждение было сделано по всему маршруту, потому что у Поклонной горы при моем приближении молниеносно был поднят шлагбаум; зеленые ворота «ближней дачи» тоже распахнулись сразу. И вот я у входных дверей дачи. На ступенях меня встретил полковник государственной безопасности, проводил в прихожую и сразу же бесшумно исчез. И больше за два с половиной часа пребывания на даче я не видел из охраны ни единого человека.
  Я снял пальто у вешалки и, когда обернулся, увидел выходящего из дверей рабочего кабинета Сталина. Он был в своем всегдашнем сером кителе и серых брюках, т.е. в костюме, в котором он обычно ходил до войны – должно быть, лет двадцать. В некоторых местах китель был аккуратно заштопан. Вместо сапог на ногах у него были тапочки, а брюки внизу заправлены в носки.
  Он поздоровался и сказал:
  - Пойдемте, пожалуй, в эту комнату – здесь нам будет покойней.
  ...По приглашению хозяина я сел в кресло у столика, на который положил записную книжку и карандаш. Но Сталин сразу неодобрительно покосился на эти журналистские средства производства. Я понял, что записывать не следует. Сталин вообще не любил, когда записывали его слова! Впоследствии он неоднократно на встречах с нами, учеными-экономистами, работавшими над учебником политической экономии, делал нам замечания:
  - Ну, что вы уткнулись в бумагу и пишете? Слушайте и размышляйте!
  И нам приходилось тайком на коленях делать себе какие-нибудь иероглифические пометки с последующей расшифровкой их.
  Но здесь беседа шла с глазу на глаз, и незаметное писание исключалось.
  За все время беседы Сталин ни разу не присел. Он расхаживал по комнате своими обычными медленными шажками, чуть-чуть по-утиному переминаясь с ноги на ногу.
  - Ну, вот, - начал Сталин. – Вы когда-то ставили вопрос о том, чтобы продвинуть дело с учебником политической экономии. Вот теперь пришло время взяться за учебник по-настоящему. У нас это дело монополизировал Леонтьев и умертвил все (член-корреспондент Академии Наук СССР М. А. Леонтьев подготовил несколько первоначальных набросков-проектов учебника, но они не были приняты Сталиным. – Д. Ш.). Ничего у него не получается. Надо тут все по-другому организовать. Вот мы думаем Вас ввести в авторский коллектив. Как Вы к этому относитесь?
Я поблагодарил за честь и доверие.
  Сталин продолжал:
  - А кого Вы еще рекомендуете в авторский коллектив?
  Я не был подготовлен к этому вопросу, но, подумав немного, назвал фамилии двух наиболее квалифицированных профессоров-экономистов.
  Смеясь, Сталин сказал:
  - Ну, вот Вы и раскрываете свою фракцию...  А Вы читали последний макет учебника? Как Вы его оцениваете?
  Я с максимальной сжатостью изложил свои оценки и замечания, считая, что для дела важно выудить не из меня, а из Сталина возможно больше замечаний, соображений, советов – как построить учебник политической экономии. И дальше в течение двух с половиной часов говорил почти один Сталин.
  ...Вообще, из некоторых других эпизодов у меня сложилось впечатление, что Сталин считал необходимым в отдельных случаях предварительно поразмышлять вслух и проверить некоторые свои мысли и формулы. Это проистекало из исключительного чувства ответственности, присущего Сталину не только за каждое слово, но и за каждый оттенок, который может быть придан его слову.
  В этой области контраст со Сталиным был особенно разителен, когда к руководству пришел Хрущев.
  Хрущев страдал патологическим недержанием речи, всякое чувство ответственности за слова было у него потеряно.
  В порядке прилива показной храбрости Хрущев мог экспромтом в публичном выступлении предъявить, скажем, союзным великим державам ультиматум:
  «В 6-месячный срок («к маю») подписать мирный договор с Германской Демократической Республикой. Если это не будет сделано, то...» - дальше следовали прямые угрозы со ссылкой на то, что Советский Союз имеет такой запас атомных бомб, что может снести все на земном шаре, и т.д.
  На протяжении тридцатилетнего сталинского руководства все государственные деятели мира привыкли с предельной серьезностью относиться к каждому слову «русских», «большевиков», которые слов на ветер не бросают. И, естественно, по традиции после такого ультиматума Хрущева следовали дополнительные миллиардные ассигнования на увеличение производства вооружений. Генеральные штабы США, Англии, Франции, НАТО начинали принимать предупредительные меры по защите Западного Берлина от «русского нашествия». Весь мир впадал в состояние ожидания войны. Но наступал намеченный ультиматумом май, Хрущев снова повторял свой ультиматум с переносом срока уже на май следующего года...
  Вполне понятно, что больше всего выигрывали от этой словесной безответственности империалистические монополии по производству оружия.
  Такой же эффект был и от многих других публичных выступлений Хрущева. Как болтливая кухарка не может удержаться от того, чтобы разболтать соседке, что она подсмотрела у хозяев, так и Хрущев был абсолютно не в состоянии молчать, в том числе хранить государственную тайну. Его буквально распирало от неодолимой потребности похвастать тем, что он узнал или увидел.
  Вот один из образчиков публичных выступлений такого рода:
  - Я вчера посетил один из наших военных заводов по производству ракетной техники. Знайте, что мы уже поставили производство баллистических ракет на конвейер. Каждую минуту с конвейера, как колбасы, вылетают ракеты.
  ...Когда в 1961 году американский разведчик Пауэрс на специальном самолете «Локхид У-2» вторгся в воздушное пространство СССР вплоть до Урала и был сбит нашей противовоздушной обороной, Хрущев сделал публичное заявление:
  - У нас теперь есть такие автоматические зенитные комплексы и такие противоракетные средства, что мы можем без промаха муху в космосе сбить!
  Это было пустое бахвальство. Но оно послужило основой для крупных дополнительных ассигнований военному министерству США.
  Сталин даже в беседах с глазу на глаз говорил очень сдержанно, и очень тщательно и точно формулировал свои мысли.
  В описываемой ночной беседе Сталин затронул большой круг теоретических проблем. Он говорил о мануфактурном и машинном периоде в развитии капитализма, о заработной плате при капитализме и социализме, о первоначальном капиталистическом накоплении, о домонополистическом и монополистическом капитализме, о предмете политической экономии, о великих социальных утопистах, о теории прибавочной стоимости, о методе политической экономии и многих других достаточно сложных вещах.
  Говорил он даже о трудных категориях политической экономии очень свободно и просто. Чувствовалось, что все в его кладовых памяти улеглось давно и капитально. При анализе абстрактных категорий он опять-таки очень свободно и к месту делал исторические экскурсы в историю первобытного общества, Древней Греции и Рима, средних веков...
  Расхаживая по комнате, Сталин почти непрерывно курил свою трубку. Он подходил к столику, за которым я сидел, брал из коробки папиросу, ломал ее в месте соединения мундштука с куркой и набивал табаком из гильзы свою трубку. К концу беседы он откуда-то достал толстую сигару, раскурил ее, вставил в трубку, и комната наполнилась крепким никотинным ароматом.
  Я улучил подходящую минуту и сказал:
  - Товарищ Сталин, Вы так много курите, ведь Вам, наверное, нельзя этого?
  Сталин:
  - А Вы невнимательны; я же не затягиваюсь. Я просто так: пых-пых. Раньше затягивался, теперь не затягиваюсь.
  ...Воспользовавшись паузой, я спросил:
  - Можно ли рассчитывать, что Вы будете редактировать то, что мы подготовим?
  Сталин:
  - Посмотрим, как напишете. Но от моего редактирования вам легче не будет, я вам спуску не дам.
  В процессе беседы Сталин вдруг спросил меня:
  - Когда Вы пишете свои статьи, научные работы, Вы пользуетесь стенографисткой?
  Я ответил отрицательно.
  - А почему?
  - Я пишу медленно. Многократно возвращаюсь к написанному тексту. Делаю вставки, перестановки фраз и целых абзацев. Словом, все время, пока идет работа, шлифую написанное. Я не могу этого делать, если перед глазами нет текста.
  Сталин:
  - Я тоже никогда не пользуюсь стенографисткой. Не могу работать, когда она тут торчит.
  Беседуя, вышли в вестибюль. Раскуривая очередную трубку, Сталин спросил:
  - А Вы бываете в магазинах, на рынке?
  Я сказал, что очень редко.
  - А почему?
  - Да как-то все недосуг.
  Сталин:
  - Напрасно. Экономисту нужно бывать. В конечном счете там отражаются все результаты нашей хозяйственной работы.
  Сталин подал руку, и я направился к двери. В вестибюле не было ни души.
  Сталин:
  - Да, я ведь забыл вызвать Вам машину!
  Он отошел вглубь вестибюля и что-то сказал в телефонную трубку.
  Я вышел к подъезду. Словно часовые на посту, застыли огромные ели. Стояла абсолютная тишина. Невесть откуда у дверей появился полковник охраны. Послышалось шуршанье подходящей машины".

  Из книги Д. Шепилова "Непримкнувший. Воспоминания".  


К списку новостей