Казбек. Больше, чем горы. Часть III


21.09.2017


Валерий Лаврусь

Первая часть – здесь
Вторая – здесь


День акклиматизации

Фото 1.jpg

  …Я лежал в палатке, расстегнув замок дальней стенки, и наблюдал за облаками. В детстве облака обязательно на кого-то походили. На лошадок, верблюдов, жирафов, бегемотиков, драконов… Сейчас я никого не узнавал. Облака, и облака. Обыкновенные.
  - Чего ты там разглядываешь?
  Рязанова вернулась с кухни и ползла ко мне на четвереньках.
  - Представляешь? Не могу увидеть в облаках лошадок. А в детстве мог…
  - Это облака здесь такие… - она пристроилась рядом и тоже стала рассматривать «лошадок».
  Четыре часа. Ужин в шесть. Потом отдых до часа ночи. На два назначено восхождение. Вещи для ночи мы с Рязановой уже все разложили, и теперь бездельничали. Хорошо бы поспать, а то ночь, как и предсказывалось, прошла бурно.
  Сначала, ближе к полуночи, разыгрался ветер, а мы по неопытности не обложили «юбку» палатки камнями со всех, именно со всех, сторон. И в щели то свистело, то заунывно гудело, но, ещё хуже, выдувало тепло. Пришлось, матерясь и шипя, в темноте с фонариком, а где на ощупь, заделывать их.
  Уже за полночь засобирались на восхождение соседи, дай им Бог здоровья и удачи. И конечно, при этом они разговаривали, у них же есть рот, и конечно, не шёпотом. Я бы даже сказал, не обычным голосом. Я бы даже сказал, они орали друг на друга. То чего-то найти не могли, то кого-то обвиняли в ветре, этого точно нужно было отбуцкать - я «за» обеими руками, то никак не могли всех собрать. Колготились, колготились, пока наконец не ушли…
  А я всё равно никак не мог уснуть. Ветер трепал края палатки, шумел в складках, дёргал верёвки. Я лежал и смотрел в потолок. Сначала он был чёрным, потом стал коричневым, наконец, когда взошло солнце, ярко-жёлтым. В семь догадался: точно не усну. Поднялся, переполз через спящую Галину, оделся и ушёл на смотровую площадку, прихватив с собой фотоаппарат и телефон.

Фото 2.jpg

  Там уже выстроилось несколько таких же беспокойных пациентов.
  - …Вот прямо на этом самом месте вчера общался по вотсаппу, а сегодня…
  Высокий коллега-восходитель обескураженно разглядывал мобильный телефон в руке.
  - У тебя какой оператор?
  - Билайн.
  - И у меня…
  И у меня. И у меня вчера на том самом месте всё ловило. На самом-то деле мне и нужно только пожелать Валико доброго утра.
  Грузинский флаг трепыхался в порывах ветра, как пойманная рыба в сети. Как он не рвётся здесь при таком ветре?
  В девять завтрак. В одиннадцать выход на акклиматизацию. Гиды долго решали куда? В чём? Что с собой брать? Нас, а особенно опытного Андрея, это раздражало и злило.

Фото 3.jpg

  Наконец, решили. Всё-таки подниматься к часовне на 3900, как и намечали. Чего тогда спорили?
  Поднимались в альпинистских ботинках, прихватив с собой «кошки» и ледорубы, на обратном пути планировали провести ледовые учения. На Казбек ходят в обвязках, в кошках, с ледорубами, в касках, как настоящие, всамделишные…
  Я надел новые альпинистские ботики La Sportiva «Spantik». Попробовать. Купил ещё осенью, думая про что-то более высокое, но испытать хотел на Казбеке. Ботинки хорошие, но оказалось, совершенно не приспособлены для подъёма по сыпухе.
  Я поднимался третьим, первым шёл Шота, за ним Рязанова. Всю дорогу я отставал и матерился про себя, обещая прибить Гальку трекинговой палкой, как только догоню или остановимся. Но Шота не останавливался, он оглядывался, видел за собой упрямую Рязанову, и делал про себя вывод: раз женщина идёт и не отстаёт, то мужикам вообще грех жаловаться… А мужики отставали! Двести пятьдесят метров на отрог безымянной вершины поднимались пятьдесят минут. Там на «плече» установлена совсем маленькая часовня из листового металла, закреплённая растяжками. Георгий без передыха сразу прошёл внутрь. И я за ним. Внутри места совсем немного, только-только на двух человек. Стены часовни плотно завешены иконами, и нет ни одного квадратного сантиметра свободной поверхности.

Фото 4.jpg

  Полагаю: люди приходят, приносят с собой икону и крепят её на стене, если находят свободное место… Никогда такого не видел. Я перекрестился, поклонился и вдруг поймал знакомый взгляд. Ба-а-а-а! Знакомые глаза, знакомая улыбка… Мама Габриэли. Здравствуй, дедушка! Я поклонился. Вот, приехал в гости! Меня тут хорошо встречают. Мне здесь нравится… Сегодня ночью на восхождение пойдём…
  Потом, сидя возле часовни и расслабленно водя палкой по щебню, я размышлял: наверное, после восхождения надо сюда вернуться… Нужно же спасибо сказать. То… сё… Даже если совпадение. Даже если простое совпадение, потому как, нет ничего удивительного, если в грузинской высокогорной часовне обнаружилась икона грузинского святого? Ни-че-го! «Я не нарочно, просто совпало…»

Мама Габриэли
  Васико бросил школу.
  В 41-м бросали многие. Война. Оно и до этого-то жилось стране не особо сытно, а с началом войны стало совсем тяжко. Кроме того, в стране совсем недавно ввели обязательное семилетнее образование, и окончить шесть классов, считалось делом нормальным. Многие старшие дети бросали школу и шли работать. Это и мама рассказывала, она была на год младше Васико.
  Васико школу бросил, но сбежал скитаться по монастырям. Видимо, конфликт с отчимом и семьёй достиг апогея. Сначала он пришёл в Самтавро, тот самый Самтавро, который впоследствии станет частью его имени. Там он долго упрашивал матушку-игуменью оставить его, но монастырь женский, и женщины, накормив подростка, отправили Васико восвояси. Потом он пришёл в Бетанийский монастырь, там его не прогнали, и он остался послушником (какое-то время он будет жить то дома, то в монастыре). В монастыре тогда жили два замечательных святых старца: отец Иоанн (Майсурадзе) и Георгий (Мхеидзе) (оба впоследствии, немалыми стараниями самого Гавриила Ургебадзе, будут причислены к лику святых в чине преподобных). Эти монахи сыграли ключевую роль в жизни Годердзи-Васико-Габриэли. Они навсегда станут ему духовными наставниками. Глядя на братьев, Васико принял решение посвятить свою жизнь монашескому подвигу.
  Хочется спросить: зачем? Восторженная любовь? Экзальтация? В течение восьми лет! Вряд ли…
  Ну, верил бы себе и верил! И верить-то в те годы было опасно («Молиться можешь ты свободно, но так, чтоб слышал Бог один!» писала в те годы Таня Ходкевич), а уж становиться монахом…
  Однако по-другому он уже не мог. Не вписывался он в обычную жизнь обыкновенных людей. У него, как это принято сегодня говорить, сформировалась собственная система ценностей, и она совсем расходилась с системой ценностей не только людей сторонних, но и ближайших родственников: матери, сестёр, отчима, брата.
  Собственная система ценностей к двадцати годам — конечно, хорошо, но всеобщую воинскую обязанность в стране отменили только на 46-48 годы. И в 1949 году Васико отправили служить в пограничные войска МГБ СССР, в Батуми. Есть в этом некая странность. Место службы уж больно непростое. Как удалось малограмотному юноше попасть в войска всесильных МГБ, да ещё в родную Грузию, непонятно? Моего тестя, его ровесника, то же призвали в 49-м, и из родной Куйбышевской (ныне Самарской) области отправили служить, аж, в Венгрию! А Васико оставили дома. Но хоть служил он в Грузии, служилось ему нелегко. Набожный юноша страдал от невозможности жить, как праведный христианин: соблюдать посты, посещать церковь, исповедоваться, причащаться. И если с постами Васико худо-бедно разобрался, в среду и пятницу он притворялся больным и ничего не ел, то с церковью дела обстояли совсем плохо. Храм рядом был, буквально за забором части, но ходить в него бойцу пограничных войск МГБ СССР было совершенно невозможно. Спасло очередное «совпадение», Васико назначили рассыльным (снова непростое назначение), и теперь он мог хотя бы изредка, хотя бы тайно, возвращаясь с почты, забегать на минутку помолиться.
  Шила в мешке не утаишь, о такой странной особенности пограничника Ургебадзе стало известно, и после некоторых мытарств Васико комиссовали, признав психически ненормальным. С таким диагнозом дорога на государственную службу для демобилизованного Васико закрылась (а была открыта?). Сей факт его нисколько не смутил и не опечалил, он уже твёрдо решил стать монахом. Но даже сегодня сделать это нелегко.
  Невозможно просто прийти в монастырь и сказать: «Меня бросила девушка, хочу уйти в монастырь» или «Меня бросил муж, дети — свиньи, хочу стать монашкой». Ваши личные проблемы никого не интересуют. От вас требуется искреннее желание посвятить всю жизнь служению Богу. Всю, до последней капли! Даже от мирского имени отказываются. И если сегодня вам никто кроме родственников чинить препятствий не станет, то в 50-е, в стране победившего атеизма, стать монахом — было сродни подвигу. Но Васико к нему был готов.
  И для начала, стараясь избегать мирской и домашней суеты (отчим к тому времени умер), он во дворе своего дома построил уединенное жилище (будущая его личная домовая церковь). И, конечно же, стал ходить в Сионский кафедральный собор, не пропуская ни единой службы. Скоро Васико в церкви заметили, да и как не заметить молодого человека среди пожилых прихожан, что важнее, его заметил сам Католикос Мельхиседек III, который регулярно проводил в соборе богослужение. Увидев искреннее желание Васико посвятить жизнь служению Христу, он стал привлекать Васико к службе в церкви.
  Сначала сторожем.
  Потом псаломщиком.
  После двух лет службы, в 53-м, патриарх посвятил Васико в иподьяконы, обязав прислуживать себе во время богослужения.
  А ещё через два года Васико рукоположили в священники (без специального образования!)
  И, наконец, спустя почти пять лет после демобилизации был совершён постриг. По личной просьбе Васико его нарекли Гавриилом (Габриэли) в честь преподобного Гавриила Иверского.
  Всё! Сбылась мечта: в феврале 1955-го в возрасте двадцати шести лет, вопреки желанию матери, старшей сестры, вопреки тогдашнему грузинскому советскому обществу, он стал монахом.
  Аллилуйя!
  Слава тебе, Господи!

Ночь восхождения
  Ветер. Снова ветер. Всякий раз на восхождении ветер! На Эльбрусе в прошлом году. На Калапатаре весной. Пора привыкнуть, но как? 15-17 метров в секунду. Прямо в лицо, да еще с пылью и снежной крупой. Крупа откуда, вообще не понятно? Снега-то нет. Но даже это не главное. Главное, страховочная система, которая всё время сползала с пояса. Как колготки не того размера. Откуда знаю? Знаю! Я из 80-х, тогда колготки были в дефиците, и наши девчонки носили, что доставали. Иногда доставали не того размера, и тогда это было мучение… как сейчас. Я систему подтягивал, а она сползала, я подтягивал, а она, зараза, сползала! Кругом темно, как у афроамериканца в ухе, два часа ночи, под ногами сыпуха, на ногах тяжёлые альпинистские «Спантики», впереди человек пять, сзади пятнадцать.
  Вышли на восхождение тремя группами и одним псом, собаки любят увязываться за двуногими на авантюрные мероприятия. Ещё одна, украинская группа, ушла на час раньше.
  - Ираклий! Затяни эту заразу!
  Ираклий взялся подтягивать ремень системы… Конечно, отстали. Стал нагонять, задохнулся… Чтоб эту всю систему! Так её и ещё так, и вот эдак перетак… Насилу нагнал. Рязанову не видать, она вроде идёт второй за Шотой. Отстать боится. Правильно. Без фонарика тут глаз выколи. Фонарик у неё есть, но слабенький…
  И тут с неба начало капать. Зачем, откуда, почему?
  Днём на ледовых учениях я у Шоты спрашивал: в чём идти? В лёгкой пуховке, отвечал он. А дождевик? Какой дождевик, снеговик! И долго смеялся. Ну да. Откуда на четырёх-пяти тысячах дождь на Кавказе? Не бывает тут такого, это все знают. И, вот, нате! Сейчас этот неправильный дождь усилится и превратится в полноценный неправильный ливень.
  А, между прочим, всё Гольфстрим виноват. Что-то с ним случилось в последнее время, он перестал дотекать до Мурманска. Перестал греть Северную и охлаждать Южную Европу. Говорят, во всём виновато глобальное потепление. Говорят, интенсивно тают льды Гренландии и массы пресной холодной воды выдавливают теплый солёный Гольфстрим на глубину. А ещё говорят, это американцы… А то кто?! Это они вылили пять миллионов баррелей нефти в Мексиканский залив в 2010 году и сломали Гольфстрим. А в прочем по- фигу... Если даже станет известно кто точно виноват, легче от этого не станет никому, и погода не наладится.
  Шота впереди встал. Я крикнул, что хочу переодеться. О! И Рязанова тоже. У меня с собой штормовая яхтсменская куртка: «сто литров в минуту и всё по хрену!» Сто литров — хорошо, а то пуховка уже сырая насквозь. Тимур Рязановой выдал полиэтиленовый плащ. Вот, интересно, как мы будем там на 5000? Ну, где точно минус. Вот в таких сырых шмотках? Хрустеть будем. Как сырое бельё на морозе. Чтобы я еще раз вынул из рюкзака дождевик… Чтобы я… Да пусть хоть в пустыне! Да хоть на семи тысячах! От ветра прикрываться буду, если дождя не будет! Ветра в горах всегда хватает. И ведь мы же сами с Галькой, как два придурка, после слов Шоты пришли в палатку и честно выложили из штурмовых рюкзаков дождевики, которые по завету Кота носили всегда и везде с собой. Как же! 400 грамм! Наверху каждый грамм лишний! Блин!
  Ираклий, наконец, затянул меня так: захочешь пукнуть, не получится. Зато система вроде села. Да и пукать тут… На восхождение специально пил белый уголь и лапедиум. Ни к чему все эти сложности наверху... Там и по малому лучше не ходить, а уж…
  Шота всех оглядел и махнул рукой, пошли!
  Пёс, который всё время крутился под ногами, куда-то исчез. Вернулся? Ушёл вперёд к хохлам? Хотя по такому дождю лучше вниз. Но, нет, мы идём выше. Минут через десять вышли на второй снежный язык. По снегу в Спантиках идти куда интереснее, а по камням — полное дерьмо! Может, я как-то не так их затягиваю? Перетянуть бы… Ну да! Так и пойдём, то система спадает, то дождевик не взяли, то ботинки не затянули… Аль-пи-ни-сты… Сверкнуло! Ёклмн… Это гроза что ли? Секунд через десять глухо заворчал гром.. Пока далеко. А, в общем, это уже перебор. Ночь, дождь, гроза… Опять сверкнуло! Ага, Шота встал. Ну что отцы, теперь что делать станем? Снова сверкнуло, и секунды через три вдарило. Едрит-мадрит! Почти в километре отсюда лупит! Мама дорогая… Нам это совсем не нужно! Шота жестом подозвал гида второй группы. Думать отцы, значит, будете: «итить» или «не итить», Чапаевы... Чего думать-то? Думать-то чего? Тут, блин, и с дождём… А уж с грозой, блин… Опять врезало…
  Било с интервалом в две-три минуты, не приближаясь, но и не особо удаляясь. Ливень не прекращался. А гиды всё никак не могли решить… Мы стояли и мокли. И страшно. Ох, как страшно, блин! Дедушка Габриэли, вразуми наших гидов… Не дай в трату дураков грешных… бестолковых… Шота пошёл в хвост колонны. Не иначе… Ага, точно! Возвращаемся. Мама Габриэли, моли Бога о нас, видишь в какую жопу угодили. Выбираться надо… Нам теперь без тебя никак…

Фото 5.png

  Обратно шли минут сорок. Туда пятьдесят, обратно сорок. Скользкие камни, вспышки молний, гром, шквалистый ветер, грохот. Слава Богу, статика была не большая, ледорубы за спиной «не пели», как это бывает с ними в грозу. Сам не видел, надёжные люди рассказывали. Сам в горах видел только молнии от земли в небо. Пару раз Шота терял тропу, но находил и светил фонарём, показывая дорогу. Раза три приходилось форсировать невесть откуда взявшиеся бурные ручьи. А пса так и не видать. И не видно ни пса. Во вспышке краем глаза впереди вдруг заметил человека в черной рясе с куколем на голове и посохом в руке. Сердце ёкнуло! Неужто… На силу дождался следующей молнии. Нет, то один из наших в дождевике и с одной трекинговой палкой в руке, вторую то ли потерял, то ли сломал. А я уже напридумывал… Ага, сподобились! Скоро, как в «Бриллиантовой руке» Козодоев на Черных камнях, грезить начну… Эх, мама Габриэли… мама Габриэли… Слаб человек в горах, слаб, мелок и беззащитен, как букашка на ладони, то ли посмотрят – отпустят, то ли придавят и делов-то…
  Дошлёпали.
  В здании метеостанции на втором этаже собралось человек двадцать-двадцать пять. Все мокрые насквозь! Куртки, шапки, штаны, перчатки, всё сырое, хоть отжимай! Кто-то пытался организовать чай. Повара не нашли, повара спят. Вспомнили про термосы. Разлили. Пока пили, пытались развесить одежду на гвозди и веревки. Я повесил пуховку прямо на дверной косяк. Штормовка еще пригодится, как-то нужно добираться до палатки. Рязанова тоже мокрая, хоть ей давали дождевик. Мокрая и напуганная. Мы все напуганные. Сходили, бляха муха, на Казбек. Восходители… Кто-то бродил и всё спрашивал про украинскую группу, ту, что ушла раньше других. Никто ничего не знал… Но этот кто-то не унимался и всё давил на совесть. Мы все здесь, а они там… Они там, а мы все здесь… в тепле… Нам идти искать что ли?! Потом, слава Богу, пришли и они.
  Сырая одежда, без движения… Стали мерзнуть.
  - Рязанова, пошли паковаться в спальники! Все вернулись. А то околеем.
  - Дойти ещё надо…
  - Дойдём. Бери накидку! Включай фонарь!
  Двадцать метров от метеостанции до палатки бежали тяжёлой трусцой, в альпинистских ботинках не разбегаешься на 3670! Интересно, на хрен я сюда приехал, а?! Никто не помнит? Мама Габриэли, кажется, что-то пошло не так.
  В палатке ворошились, как два жука. Подвесили мой фонарик под потолок, стягивали сырую одежду и складывали в угол подальше от сухих спальников. Делали всё быстро. Холодно! Дождь продолжал хлестать по палатке, ветер с силой раскачивал её. Палатка дождь не пропускала, но вода всё равно пробивалась внутрь пылью, от которой было ещё холоднее.
  - Всё с себя снимай! - командовал я, покрываясь гусиной кожей.
  - Всё снимаю… - Рязанова тянула с себя флиску.
  - Всё, говорю!
  - Зачем? – дернулась Рязанова.
  - Трахаться будем…
  - С ума сошёл!
  - Рязанова… Щас в один спальник заберемся, вторым накроемся, обнимемся и так будем греться! Чего не понятно? Стягивай, говорю, майку! Она всё равно сырая.
  Поняла, кивнула, стянула и нырнула в спальник, я выключил свет и нырнул за ней. Прижались друг к другу, застучали зубами и часто-часто задышали. Воздуха не хватает… и холодно. Ох, блин, холодно! Надо вдохнуть-выдохнуть и успокоиться. Вдохнуть-выдохнуть, успокоить дыхание, и станет теплее… Вот, чего она такого подумала? Прям до секса здесь, ага… Ещё Рамиль в Непале говорил, либидо на высоте в три с половиной километра становится маленьким, как горошина. «Почему горошина?» - спрашивали мужики гогоча. «Сам видел! - серьёзно отвечал Рамиль. - трусы к себе заглядывал». Но людям всё равно интересно, зачем мужчина ходит с женщиной в горы? Отвечаю: сначала так совпало, а потом понравилось, потому что мотивирует, дополнительно, и мужчину, и, как ни странно, женщину тоже. И ещё… Прижаться друг к другу с мужиком, вот так, в одном спальнике, это я бы ещё подумал…
  - Рязанова, выдохни и успокойся. Щас потеплеет.
  Через пятнадцать минут согрелись и расползлись по своим спальникам. Закемарили.
  Проснулся минут через сорок от противного металлического скрежета. Разлепив глаза, в предрассветной мгле увидел: потолок палатки кренится… кренится и, вот-вот, норовит лечь на нас. А за палаткой, набирая обороты, работал реактивный двигатель.
  - Рязанова! - дурным голосом заорал я, вцепившись в перемычку потолка. - Держи палатку!
  Боковым зрением видел: глаза она открыла, но рук из спальника не доставала, так и лежала, молча, не шевелясь, глядя на потолок.
  Шквал прошёл. Я отпустил перемычку.
  - Галь, ты чего, а?
  - А… уже всё равно… - выдохнула она и отвернулась.
  Всё равно… всё равно. Как страшно, когда всё равно. Мама Габриэли, моли Бога о нас…
   Продолжение следует…


К списку новостей